Философия могильной плиты
«Последняя буква» — это рассказ-энигма. То есть произведение, построенное вокруг загадки, тайны, и эта конструкция наполняет его отраженными смыслами и секретными, как кажется, отсылками к чему-то большему, запредельному.
Что и хорошо, и плохо одновременно.
Вот что хорошо в энигматических вещах вообще, и в этом рассказе в частности: автор имеет возможность, без оглядки на читателя создавать глубоко философское произведение, написанное в форме монолога — а вот кого? Умирающего человека? Духа? Мертвеца? Мы этого так до конца не можем понять, и это как раз плохо.
Но начнем с достоинств. Автор поднимает в рассказе фундаментальные вопросы человеческого существования, смысла жизни и самой возможности счастья. И делает это бескомпромиссно (Повторю: отсутствие, как сейчас говорят, четкого сеттинга, то есть привязки к времени, месту, обстоятельствам предоставляет автору свободу).
Ключевой образ рассказа, найденный удачно, это «мысль», которая мучает героя. Озёрский мастерски передаёт её навязчивость через градацию глаголов: «Скребётся, скрежещет, воет». Эта мысль не имеет чёткой формулировки до самого финала, она существует как фоновый шум сознания, от которого нельзя избавиться. Герой иронизирует над собой, придумывая «мыслебойку» — инструмент для уничтожения назойливых идей, но тут же признаёт бессилие любого интеллектуального усилия перед экзистенциальным ужасом.
Философский конфликт строится вокруг вопроса о душе и Боге. Герой сомневается: «Чем дольше живу, тем меньше уверен в этом. А что, если нет никакой души? И Бога нет. И вообще ничего». Но эти сомнения — не кощунство, а защитная реакция человека, который слишком долго страдал и не нашёл утешения ни в вере, ни в безверии.
Кульминация рассказа — появление шёпота из-за плиты. Голос, который мог бы быть голосом совести, смерти или самой судьбы, задаёт простой и страшный вопрос: «Ты счастлив?». И здесь выясняется, что за всеми философскими рассуждениями скрывалась простая человеческая драма: неразделённая любовь. «Виселица, дыба, плаха — ведь любил я одну особу». Герой не столько боится смерти, сколько сожалеет о том, что она (та самая женщина) так и не пришла. Весь рассказ — это попытка докричаться до неё, оставить знак, выцарапать имя и, может быть, получить посмертное внимание.
Финал остаётся открытым: герой умирает с надеждой, что она прочитает. Но читатель понимает: это иллюзия. «Счастливые концы — только в сказках».
Центральной темой произведения становится поиск человеком ответов на вечные вопросы бытия. Через призму предсмертных (как можно предположить) размышлений героя раскрываются глубокие — может быть самые важные на свете — философские проблемы: существование души и Бога, природа счастья, смысл человеческого существования, проблема любви и одиночества… И все это в крайне компактном объеме, на нескольких страницах. Это придает тексту «тяжесть» — как бывает тяжелым объем, например, звездного вещества.
Стиль повествования отличается философской глубиной и психологической насыщенностью. Автор использует, и весьма умело, внутренний монолог как основной инструмент раскрытия характера героя, ярко-метафорические образы (надгробная плита как символ жизни и смерти). Интересно рассуждение о квантовой запутанности как метафоре человеческих отношений.
В тексте сделана ставка на глубокий, опять-таки «тяжелый» (то есть, отнюдь не поверхностный, легковесный) психологизм. Неизвестный нам герой-рассказчик представлен во всей сложности своих переживаний, его мысли и чувства переданы с исключительной достоверностью.
Композиционное решение рассказа построено на постепенном раскрытии внутреннего мира героя. От общих философских размышлений автор переходит к личной драме персонажа, создавая эффект нарастающей эмоциональной напряженности (и тут есть загвоздка, о которой скажу ниже).
Кульминацией становится финальное осознание героем своей неразделенной любви и невозможности быть услышанным. Особо отмечу сильный финал: «Жду её высеченными на камне буквами. Она прочитает... Не может ведь не прочитать?». Здесь, пожалуй, найден идеальная интонация — надежда, переходящая в мольбу.
Узнаются мотивы Достоевского, Кафки и, мне кажется, особенно Беккета. Что ж, с этими авторами у Игоря Озерского общее поле рассуждений и напряженное экзистенциальное переживание бытия. А метод абсурда Беккета, полагаю, повлиял на автора рассказа в немалой степени. Да, человек призван в мир, чтобы быть услышанным (пусть даже только таинственной «ей»). Чтобы оставить след — но парадоксально, это след лишь на могильной плите, в форме обращения с неизвестным результатом…
В общем, резюмируя, отмечу сильные стороны произведения:
1. Глубокая философская проблематика.
2. Психологическая достоверность.
3. Мастерское владение языком.
4. Оригинальность композиционного решения.
А теперь о том, что нужно, на мой взгляд, изменить. Нужно прояснить, чей это монолог. Очень возможно, что в тексте содержатся намеки на это, «проговорки» автора (намеренные). Но! Этого мало. Признаюсь: даже я, читатель подготовленный, не смог сделать вывода с полной определенностью. Энигматичность, читаю, тут несколько выше должного уровня.
Отсюда и некоторые шероховатости, внимание к которым ослабло бы при прояснении ключевой фигуры рассказчика, как то: более четкое структурирование философских размышлений (введение определенности по части субъекта высказываний эти высказывания проясняет); добавление конкретных примеров из жизни героя для большей эмоциональной вовлеченности читателя, ну и смягчение (или систематизация) некоторых повторов в тексте для усиления динамики повествования.
И кстати: считаю правильным усилить образ «плиты». Плита — не просто надгробие, она «гнилая» и может «рассыпаться». Этот образ можно было бы провести рефреном: герой не только царапает камень, но и боится, что тот рухнет раньше, чем он закончит. Это добавило бы дополнительного напряжения.
Однако, несомненно, и в нынешнем виде рассказ-энигма найдет читателя. Но вот это предложение — одна или два, максимум три – которое прояснило бы статус героя, улучшило бы его несомненно.
Экзистенциальный медведь и его юг
Рассказ Игоря Озерского «Следы тяжёлых лап» — достойный пример прозы, где автор берёт на себя смелость говорить от лица «другого». Не просто животного (это внешний антураж), но существа, находящегося в предельном экзистенциальном одиночестве. Это текст — состояние, текст — ландшафт, в котором внешний холод неотличим от внутреннего.
На первый взгляд, перед нами простая история белого медведя, борющегося за выживание в арктической пустыне. Но очень быстро становится ясно, что «лапы», «снег» и «ледяная вода» — это метафоры бытия. Озерский создаёт универсальную притчу о существе, заточённом в обстоятельствах, которые оно не выбирало, и мучительно рефлексирующем по этому поводу.
Центральный конфликт рассказа — конфликт между необходимостью выживать (убивать, терпеть холод) и тоской по иной жизни, о которой герой узнаёт из обрывков разговора пролетающих птиц.
«Там согревает льющийся с неба свет, и коренья тянутся из земли. На них растёт всевозможная еда, разных цветов и вкусов. Она там повсюду. Там не нужно ни с кем драться и никого убивать».
«Южный мир» — не просто географическое понятие. Это утраченный рай, недостижимый идеал гармонии. Медведь Озерского — метафора человека (или даже целого народа), который знает, что «где-то хорошо», но обречён проваливаться в снегу здесь и сейчас.
Сюжета как такового нет. Это поток сознания, замкнутый круг. Герой пытается идти на юг — упирается в воду. Пытается поговорить с птицами — они улетают. Мечтает о крыльях — но вынужден нырять за рыбой.
Главное сюжетное событие — встреча с птицами. Они приносят весть о «другом мире» и о «людях». После их улета рассказ переходит в фазу нарастающей злобы и отчаяния. Композиционно это очень верно: появление надежды (разговор с птицами) лишь усугубляет тоску, когда надежда исчезает.
Ключевой поворот в рассказе — появление темы людей. Медведь не знает их, но уже ненавидит. И ненависть эта рождается не из опыта, а из чистого сравнения и зависти: «Потому что они там, а я — здесь. Потому что им тепло, а мне холодно». Это мощный психологический ход: автор показывает, как рождается агрессия «бедного» к «богатому», «северного» к «южному», даже если «богатый» ни в чём не виноват.
Финал рассказа — торжество безысходности. Мечты о полёте («представляю себя летящим») разбиваются о физиологию: «Живот урчит слишком сильно». И последняя фраза — «Рыба... Как же я её ненавижу» — звучит как квинтэссенция отчаяния существа, которое вынуждено заниматься тем, что ему отвратительно, чтобы просто не умереть.
Озерский работает в поле магического реализма и философской притчи, но с очень сильной русской интонацией.
Сама интонация «исповеди животного» отсылает к толстовской традиции очеловечивания «братьев наших меньших» для обнажения нравственных истин (вспомним «Холстомера»). Но у Толстого лошадь рассказывает историю службы людям, у Озерского — история тотальной разлуки с миром.
Вспомним и Франца Кафку («Исследования одной собаки»). Пожалуй, это наиболее близкая параллель. Кафка тоже использовал взгляд животного для деконструкции человеческого общества и его условностей. Медведь Озерского, как и собака Кафки, пытается понять законы мира, в котором он заперт, и терпит поражение.
А еще вспоминается Чарльз Диккенс, ведь через абсурдистскую призму здесь проглядывает диккенсовская тема сиротства и брошенности. Медведь — абсолютный сирота мироздания.
Я увидел здесь интонационное влияние Андрея Платонова, оно в самом строе фразы, в её «неправильной», но гипнотической логике. Фразы вроде «Шерсть мокнет и становится холодной» или «лапы опять утопают в снегу» звучат как платоновские: простое описание физического действия обретает метафизический смысл.
И вообще, главное достоинство рассказа — его тотальная выдержанность в одной интонации. Озерский ни разу не сбивается на «человеческий» язык. Мышление медведя конкретно, предметно и в то же время парадоксально.
Читатель буквально чувствует, как тяжело поднимать лапы, как холодно после воды, как ноет живот. «Чем больнее, тем глубже проникает мороз» — гениальная по своей простоте формула связи физического и метафизического страдания.
Медведь огромен, опасен (может убить моржа), но при этом он беспомощен перед снегом, ветром и одиночеством. Этот контраст создаёт трагическое напряжение.
Возвращение к мотиву утопающих лап, к боли, к голоду работает как лейтмотив, не дающий читателю забыть о безысходности положения.
Эффектен мотив зеркала: Медведь видит свои следы на обратном пути, и «от этого становится грустно». Это удивительно тонкий момент: следы — доказательство бессмысленности пройденного пути.
С чем можно поспорить? С отдельными фразами, претендующими на кредо. Вот фраза «Может, поэтому я и здесь? Но как можно такое понять» чуть-чуть выбивается из образа. Медведь на протяжении всего текста мыслит конкретно, и резкий переход к абстрактному вопросу о причине своего заточения (карма?) — единственное место, где голос становится слишком «человеческим». Возможно, это сделано намеренно, но выглядит как микросбой.
Над чем можно поработать? (Это всего лишь пожелания, следовать которым, конечно, опытный автор как минимум не обязан — тут только взгляд рецензента; но, возможно, это сподвигнет автора на некие размышления, и хорошо).
Усилить «зелёное». В тексте есть замечательный образ: «Иногда я чувствую, будто под снегом лежит что-то зелёное». Это воспоминание о траве, о жизни. Этот образ можно было бы провести рефреном, сделать его более навязчивым. Пусть медведь не только чувствует, но и пытается иногда раскопать снег, раня когти, но находя только лёд. Это добавило бы слоя тоски по утраченному раю.
Поработать с финалом. Фраза «Как же я её ненавижу» сильна, но можно усилить контраст, вернувшись перед ней к мечте о полёте. Например: сократить предпоследний абзац, оставив только: «Придётся есть рыбу...». И затем — резкое, брезгливое: «Рыба... Как же я её ненавижу». Без лишних пояснений про урчание (читатель и так помнит, что он голоден).
Резюмирую. «Следы тяжёлых лап» — это зрелый рассказ, который смело можно включать в любой сборник современной прозы. Игорь Озерский нашёл верную интонацию: он говорит о вселенской тоске и социальной зависти (к людям) на языке, понятном и ребёнку, и философу.
Рассказ оставляет после себя чувство ледяной пустоты и щемящей жалости к огромному зверю, который так и не взлетел. И, как во всякой настоящей литературе, в этом звере читатель неизбежно узнаёт себя.
Михаил Гундарин: личная страница.
Игорь Озёрский — адвокат, Управляющий партнёр адвокатского бюро «K&P.Group». Писатель. Член Союза писателей России. Автор Литературной газеты. Лауреат Всероссийской литературной премии им. А.Б. Чаковского «Гипертекст» за роман «Безымянные». Включён в длинный список Национальной литературной премии «Слово» за роман «Княгиня огня». Произведения опубликованы в литературных изданиях «Аврора», «Невский Альманах», «Бельские просторы», «День и Ночь», «Нижний Новгород», «Новый Орёл XXI», «Кольцо А», «Южный маяк», «Дегуста», «ЛиTERRAтура», на литературных порталах, а также сборниках поэзии и прозы издательств «Вече», «У Никитских ворот», «Перископ-Волга» и др.
Автор статьи: Гундарин Михаил.
.png)
.jpg)
